Максим Шостакович. О жизни и музыке

Часть I

         В 2008 году исполнилось 70 лет выдающемуся русскому дирижеру Максиму Шостаковичу. Родившийся за 3 года до начала Великой Отечественной Войны, Максим Дмитриевич прожил интересную и разнообразную жизнь, которая охватила несколько эпох в жизни нашей страны. Через его судьбу прошло немало неординарных людей, так или иначе повлиявших на его мировоззрение и формирование личности. Но главным Учителем в его жизни стал, конечно же, отец - великий русский композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович и его музыка.
         Вскоре после блистательного юбилейного концерта в Большом Зале Петербургской Филармонии, где Максим Дмитриевич дирижировал Пятой симфонией Шостаковича и виолончельным концертом Дворжака, мы встретились с ним для неспешной беседы в укромном уголке Павловского парка, чтобы послушать его рассказ о прожитой жизни, музыке, семье…


В.Васильев, М.Шостакович и В.Шуляковский
        Максим Шостакович: В моей жизни определяющую роль сыграло, наверное, два обстоятельства: музыка и нормальное счастливое детство. Я рос самым обычным мальчишкой, и у меня были нормальные дворовые приятели. Отец, между прочим, был тоже очень прост в общении. Он не был замкнутым, эдаким человеком в очках, профессором, композитором, как очень часто многие его себе
представляют. Он был в гуще человеческой жизни. Шостакович писал замечательную музыку еще и потому, что знал человеческую жизнь изнутри - со всеми плюсами, минусами, трагедиями, радостями, горестями.

        Виталий Васильев: Вы из Ленинграда в каком году уехали?

        Максим Шостакович: В 41-ом. После того, как началась война. Мы были эвакуированы в Куйбышев. Я это очень хорошо помню, потому что тогда в первый раз сказал букву "Р". Как сейчас помню, дом на Большой Пушкарской, где мы жили, как мы садимся, как стоит эта машина, и я спросил: "Папа, вдруг немец, когда мы полетим, вдруг как т-р-р-р-ахнет.." И тут у меня вышла буква "Р". А потом была эвакуация, огромное количество раненых, пропитанные кровью бинты на головах и конечностях. Конечно все было ужасно. Все это замечательно отражено в седьмой симфонии. Прекрасно помню ее первое исполнение в Куйбышеве. И тема в первой части - эпизод нашествия, на меня произвела огромное впечатление. Кстати Борис Тищенко1 подсчитал, что тема эта длится ровно 666 и шесть в периоде секунд. Он как-то позвонил и сказал: "Умножь метрономическое указание на количество долей в тактах эпизода нашествия - пока играет малый барабан". Я нажал на кнопку калькулятора, а там 666, 666…
        Помню, как страшно нам было. Фашистов все боялись. Боялись того, что они придут. Как этот барабанчик в Седьмой симфонии начинается очень тихо, а потом все ближе, ближе, ближе. И ночью, когда все ложились спать, я чувствовал эту близость опасности и начинал горько плакать. Но моя верующая няня Прасковья Ивановна Демидова - ее комната была вся в иконах, а лампада всегда горела - вставала, приходила ко мне и говорила: "Ой, Максимушка, бедный, не плачь". Потом Прасковья Ивановна читала мне Псалтырь, и только после этого я засыпал.

        Владимир Шуляковский: Если помните, лет двадцать назад на западе вышла книга Соломона Волкова, где упомянутый вами эпизод из Седьмой симфонии трактуется не как нашествие врага, духовная сущность которого неслучайно получила упомянутое числовое выражение. Волков трактует этот эпизод исключительно как звуковое воплощение сталинской репрессивной машины.

        Максим Шостакович: Мне, конечно же, известна эта трактовка. Здесь, наверное, многое сыграло роль. Но, прежде всего, это война. Если учитывать то, что Шостакович мастер грандиозных обобщений, то мое личное мнение, что это военная симфония. Она о трагедии, о тех войнах, которые были, будут и о той, которая была. Это обобщение катастрофы, в которую периодически ввергается человечество: война, боль, кровь, смерть. Но одновременно это и мечта о светлой и прекрасной жизни. Там в музыке все есть. Отец, конечно же, прекрасно знал о том, что происходит в стране. Он потерял немало друзей, близких. Кроме того, многие наши родственники были репрессированы.

        В.В.: Вы сказали о верующей нянечке, что иконы были. А сам Дмитрий Дмитриевич как ощущал себя, как позиционировал по отношению к Православию.

        Максим Шостакович: Вы знаете, он еще до Седьмой симфонии мечтал написать Реквием. И потом что значит позиционировал? Папа же из православной семьи, крещеный человек.

        В.В.: Крещенный?

        Максим Шостакович: Естественно. Хентова2 даже нашла папину крестильную грамоту. У меня есть ее копия, где написано, кто восприемники, и пр. В письмах он, например, писал: "Сегодня был в Храме Христа-Спасителя, молился за всех вас".

        В.В.: То есть в храм Шостакович захаживал?

        Максим Шостакович: В то время практически никто не ходил в церковь. Шостакович же был публичный человек, депутат Верховного Совета. Но, тем не менее, моя мама всегда ходила к заутрене на Пасху, и Рождество всегда отмечали. А отец на Пасху обязательно обзванивал своих верующих друзей и знакомых и говорил им: "Христос Воскресе!".
        Я как-то подарил папе бронзовое распятье, которое стояло до самой смерти на тумбочке. А сверху, над кроватью, у него висела небольшая репродукция картины Тициана "Динарий Кесаря". Он мне часто говорил: "Вот посмотри, какое светлое чистое лицо у Христа. А ниже такой черный противный фарисей, который монету показывает и говорит: "А чего ж ты подати платишь?". А Христос отвечает: "Отдай Кесарю - кесарево, а Богу - божье". Отец так и говорил, что Христос - чистота и правда, а фарисей - ложь и всякая гадость.

        В.В.: И он с Вами об этом беседовал?

        Максим Шостакович: А как же. Когда некоторые говорят: "А что он собственно писал там? Какие-то оратории: "Над нашей Родиной солнце сияет…", и в таком роде, вот ему ордена и давали". Кесарю - кесарево, а Богу - божье, а музыка та все равно осталась. Хорошая музыка, другой Шостакович не писал, просто не мог написать плохо.

        В.Ш.: Вообще это довольно интересный вопрос - взаимоотношения Империи и Художника, в частности, в не очень удаленное от нас советское время. Иногда возникает ощущение, что творцу просто необходим некоторый пресс обстоятельств, определенное давления извне.

        Максим Шостакович: Вы знаете, в Ваших словах есть глубокая, и, к сожалению, горестная правда. Какие интересные творческие всплески дают катаклизмы. Например, Первая мировая война и Серебряный век. В это время творили Стравинский и Прокофьев, поэты Брюсов и Блок, философы Бердяев и Мережковский. Вы видите, что случилось после такой большой крови. Когда затишье, как сейчас, мы видим, что ничего выдающегося в искусстве не происходит. Хотя если мы посмотрим на музыку Малера, сколько у него там горя. А у Брамса, нет что ли? Это человеческая жизнь, она всегда и во все времена была очень разноплановая. К сожалению, горе было и тогда, и потом. По большому счету мы можем говорить не о непосредственном влиянии Империи на Художника, а опосредованном.

        В.Ш.: Однако, в жизни у Шостаковича был такой критический момент - редакционная статья в газете "Правда" "Сумбур вместо музыки"3 , означавшая в то время почти что смертный приговор.

        Максим Шостакович: Это была чистая несправедливость.

        В.Ш.: Тем не менее, на уровне передовиц центральных газет СССР обсуждалось такое явление как премьера новой современной оперы. В принципе, представить себе такое сейчас невозможно.

        В.В.: Вернемся все же к первоначальной теме нашего разговора. Поговорим о вашем детстве. Кто был у Вас в гостях, Вы помните какие-то имена? Кто с Вами как с ребенком наиболее тесно общался?

        Максим Шостакович: Это конечно семья: обе бабушки, дедушка, двоюродный брат, двоюродная сестра; это Комарово, куда нас возили на лето. Была у нас и любимая собака, которую звали Томкой. Конечно, детских воспоминаний очень много. Вот, например, приходил к нам на дачу немец, который в числе других военнопленных строил Приморское шоссе. Сперва, мы его дичились, боялись, потому что у него была пилотка военная, курточка фашистская. А он к нам заходил, сидел, ему давали что-то поесть. А отец нам объяснял: "Вот посмотрите. Он же всего этого не хотел. Его нечего бояться. Он обычный человек. У него есть и дети, и семья. И он все потерял по вине фашистов. Несчастный человек".

        В.В.: То есть Шостакович гуманист не по лозунгу, а по сути сознания?

        Максим Шостакович: Конечно. Да и музыка его была в первую очередь о человеке. И еще у Шостаковича было глубокое убеждение, что музыку можно научиться слушать. Если вы ее правильно слушаете, то начинаете понимать, что автор хотел сказать. Это язык, только без слов.
        Я помню, что еще в Куйбышеве к нам домой приходил квартет. Репетировали по ночам, часов до трех. Я сидел в старом кресле и слушал. Тогда мне впервые стало интересно слушать музыку. Кроме того, папа всегда брал меня на концерты. Вспоминаю 1946 год - репетиции и премьеру 8 симфонии. Это произвело на меня огромное впечатление. Тогда я впервые понял, что хочу стать дирижером. Мама меня в этом очень поддерживала. Говорила, что сам Бог велел, ведь столько музыки вокруг. В общем, я постепенно приучался слушать и понимать музыку.
        Когда я еще в школе учился, мы часто ходили всей семьей на концерты. Потом обсуждали, кто играл, как играл, хорошо или нехорошо, что плохо. Все это я "наматывал на ус". И здесь авторитет отца был абсолютно непререкаем. А одновременно с этим обычная жизнь. Наш двор, мальчишки, футбол, коньки через плечо. Мы бежали на другую сторону улицы, потому что там был каток залит. Бывало и под зловещие клаксоны, когда Сталин ехал на Первую дачу.

        В.Ш.: По Кутузовскому4?

        Максим Шостакович: Да, по Кутузовскому. Вы знаете, мы все понимали. Но это было как-то между строк.

        В.В.: Зловещая тень, она присутствовала?

        Максим Шостакович: Я не хочу судить тех людей, которые плакали, когда умер Сталин. Но у нас этого не было. Женя Чуковский, внук Корнея Ивановича Чуковского, мой старый приятель, любил повторять: "С чего начинается Родина? С картинки в моем букваре…" и добавлял: "с того, что сказали родители, нельзя повторять во дворе". Мы очень хорошо понимали, что язык надо держать за зубами. Что дома говорится, лучше не повторять, иначе можно исчезнуть, как многие и многие. Очень хорошие люди сгинули в ГУЛАГе, в том числе многие знакомые моих родителей.

        В.В.: А кто у Вас бывал дома, в гостях?

        Максим Шостакович: Вы знаете, окружение было очень интересное. Я начну с мамы. Она была известным физиком. Занималась изучением космических лучей. У нее было много интересных научных работ, много командировок в высокогорные обсерватории и научные станции - там улавливали частицы из космоса. Отец часто навещал маму в ее командировках.
        В доме у нас нередко бывали выдающиеся физики. Приходили Ландау и Капица, бывал и Мигдал. Знаете, ученые тех лет были очень интересны. Я замечал, что они все знали: о биологически открытиях, о кибернетике, о генетике. Они помогали друг другу. Например, если давали деньги в армянский институт физических проблем, то под видом того, что это было нужно для физики, делали "нелегальную" лабораторию для генетических исследований. Генетика же была запрещена. В послевоенные годы очень много чего изобреталось, ведь наступала новая космическая и атомная эра. Все это было безумно интересно.
        А к папе приходили его друзья - музыканты, кинорежиссеры: Арнштам, Козинцев, Трауберг, который пугал нас и рассказывал английские новеллы о Дракуле. Мы после этого спать не могли. Приходили Лева Оборин, Давид Ойстрах, потом Растропович молодой присоединился. Часто в доме бывали и папины ученики, которые всегда показывали что-нибудь новое. Кроме того, отцу присылали очень много пластинок из Америки и Европы, и он был в курсе всего, что происходило в музыкальном мире. Мы тоже многое слушали. Например, Гершвин в детстве мне очень нравился.
        Серьезным испытанием для всех нас стал 48 год5 , это ужасное дело, эта несправедливость, которую мы чувствовали. Я уже тогда понимал значимость Шостаковича как композитора, величие его сочинений, и то, что ему надо было немало мужества, чтобы все пережить. Но страшно было другое: бывшие друзья переходили на другую сторону улицы, когда нас встречали. Время действительно было тяжелое. Ощущалось, что ты клейменный какой-то.

        В.В.: Долго длился этот период? Как Шостакович переживал его?

        Максим Шостакович: Я так думаю, что его спасало творчество. Сразу после постановления, он стал что-то новое сочинять.

        В.В.: Депрессивных состояний не было?

        Максим Шостакович: Нет.

        В.Ш.: Однако, если судить по известным фактам, первый "партийный удар" Шостакович переживал довольно тяжело.

        Максим Шостакович: Да. Но это был 36 год. Отец тогда был много моложе.

        В.Ш.: И сразу после этого появляется его гениальнейшая симфония.

        Максим Шостакович: Да. Пятая.

        В.Ш.: Снова Империя и Художник?

        Максим Шостакович: Да. Но меня иногда коробит непонимание. Ведь Шостакович свою музыку запустил в следующий век, в будущее. Только непониманием можно объяснить восприятие финала пятой симфонии как апофеоз, как гимн советской системе. Это же совсем не так. Я считаю, что Пятая - героическая симфония. Он этими последними мощнейшими ударами большого барабана как бы говорит: "Нет, я буду идти своим путем, я никуда не сверну. Я презираю все это зло, да будет Свет".

        В.Ш.: Как тут не вспомнить светлый образ Христа с картины Тициана, о которой мы только что говорили.

        Максим Шостакович: Вы абсолютно правы. Недаром этот образ висел много лет над кроватью Дмитрия Дмитриевича. Он всегда смотрел на него.

        В.В.: А кто с вами музыкой занимался? Отец уделял внимание как педагог?

        Максим Шостакович: Началось все с того, что он начал нам сочинять маленькие пьески для рояля. Первой их стала учить моя сестра Галя. С ней стали заниматься раньше, потому что она на два года старше меня. Папа потом, вспоминая, всегда смеялся, как Галя, разучивая веселый галопчик или полечку, плачет, потому что не хочет играть. А я протест выражал, что ее учат, а меня нет. Как так! Кроме того, я обнаружил, что если залезть под рояль и нажать на педали, то звук будет гудеть. Я и нажимал эти педали, чтобы Галя не могла играть.

        В.В.Так Вы ей помогали или наоборот хотели ее место за роялем занять?

        Максим Шостакович: Я просто желал, чтобы и меня учили тоже. Потом я поступил в ЦМШ6 и тоже прошел через папины маленькие пьески.

        В.В.: Кто у Вас был педагогом?

        Максим Шостакович: Елена Петровна Ховен. Она была у нас как бабушка. Мы пользовались ее необыкновенной добротой. Она с нами еще дома занималась, кроме школы. Наверное, ей так было удобнее. И вот придешь к Елене Петровне и говоришь: "Я голодный". Она начинает сразу что-нибудь готовить.
        На окончание школы я выпросил у отца фортепианный концерт. Он мне его посвятил, и я был первым его исполнителем. Я его играл и на окончание школы, и на поступление в консерваторию, куда попал в класс к замечательному музыканту Якову Владимировичу Флиеру. Вначале я занимался только на фортепианном факультете. Потом стал совмещать с дирижерским факультетом, который вскоре был закрыт. Тогда я переехал в Питер и занимался у Николая Семеновича Рабиновича. Когда факультет в Москве снова открыли, я вернулся и продолжил занятия у Геннадия Николаевича Рождественского. Потом поступил ассистентом к Веронике Дударовой в Московский государственный симфонический оркестр. Объездил всю страну. Везде-везде побывал. Потом был конкурс в Госоркестр. Я выиграл этот конкурс и стал ассистентом Светланова. С этим оркестром исколесил буквально всю Америку, Японию, Канаду, Мексику, Европу. Когда закончился ассистентский срок у Светланова, стал работать с оркестром Центрального Телевидения и Радио, где вскоре стал главным дирижером.

        В.В.: А с кем Вы дружили в школе и консерватории?

        Максим Шостакович: Мне повезло с друзьями. Многие потом стали замечательными поэтами, писателями и художниками. Дружил с Лешей Баталовым, с Илюшей Катаевым, сыном Валентина Петровича. Много общался с молодым Андреем Тарковским.

        В.В.: Вы видели в нем личность в те молодые годы?

        Максим Шостакович: Ну а как же!

        В.Ш.Ну много друзей - это товарищи. А вот кто был близким другом? С кем Вы могли легко секретничать?

        Максим Шостакович: Может быть это дети Ардова7 . Потом писатель Андрей Кучаев. Он сейчас в Германии живет. В Питере - Митя Соллертинский и небольшая группа художников. Многие из них уже ушли: Саша Скалозубов, Боря Шишмарев.

        В.Ш.: А в Комарово у вас дача оставалась? Уже из Москвы Вы приезжали в Питер на лето?

        Максим Шостакович: Ну это была не совсем наша дача. Мы арендовали ее у дачного треста еще до войны. А когда вернулись сюда в 46 году, то там даже окна были простреляны пулями.

        В.В.: А какие книжки Вы читали в детстве, юности? Были вещи, которые повлияли на формирование сознания?

        Максим Шостакович: Это, в первую очередь, та библиотека, которая была у папы. Он часто рекомендовал что-то почитать. Как-то он рассказал мне, что его отвращение к предательству пришло через рассказ "Маттео Фальконе" Проспера Мериме. Помните, как контрабандист спрятался в сено, а полицейские и карабинеры, которые его ловили, начали качать часики золотые перед лицом мальчика и говорить: "Ну, скажи! Ну, где? Где?" И мальчик его выдает. За что отец его и застрелил.

        В.В.: Ребенка?

        Максим Шостакович: Да. Сына своего, за предательство. Хотя это и очень страшно.

        В.В.: И Дмитрий Дмитриевич Вам такой рассказ давал читать?

        Максим Шостакович: Не только читать. Он давал свои комментарии.

        В.Ш.: А предавали его много раз?

        Максим Шостакович: Ну я же Вам говорил. Люди переходили на другую сторону дороги от страха, что они увидят Шостаковича, подойдут, пожмут руку.

        В.Ш.: А были такие друзья, которые не побоялись опалы и наоборот поддержали Дмитрия Дмитриевича.

        Максим Шостакович: Конечно были. Тот же самый Гликман8 , Лева Оборин. Но были и те, кто не гнушался клеветой и доносами. Мне это доподлинно известно.

        В.Ш.: Помимо музыки отца, какая еще музыка Вам в юношестве нравилась, чему отдавали предпочтение?

        Максим Шостакович: Конечно же, большой классике. Брамсу, Малеру, другим столпам симфонизма. Я считаю, что это своеобразная цепь. Ведь каждый выдающийся композитор - симфонист не на ровном месте появился. Он всегда связан с предыдущими своими коллегами. Не может быть такого, что на пустом месте вдруг возникло что-то совершенно новое и гениальное.
В конце концов, музыка должна быть просто хорошая и талантливая. В каком жанре и когда она написана - это уже другой вопрос. Считаю, что любое выдающееся музыкальное произведение достойно нашего внимания.

Продолжение следует

Беседовали Владимир Шуляковский и Виталий Васильев



      1. Тищенко Борис Иванович, композитор, профессор Петербургской консерватории, ученик Д.Шостаковича.
(обратно к тексту)

      2. Хентова Софья Михайловна, профессор Петербургской консерватории, автор многочисленных книг о Шостаковиче.
(обратно к тексту)

      3. "Сумбур вместо музыки" - редакционная статья в газете "Правда" от 28 января 1936 года об опере Д. Д. Шостаковича "Леди Макбет Мценского уезда". В статье опера Шостаковича подвергалась резкой критике за "антинародный", "формалистический" характер.
(обратно к тексту)

      4. Кутузовский проспект в Москве. Одна из главных "правительственных" улиц в столице.
(обратно к тексту)

      5. Постановления ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 года "Об опере "Великая дружба" В. Мурадели". В этом документе Д. Шостаковичу и С. Прокофьеву, а также ведущим советским композиторам А. Хачатуряну, В. Шебалину, Г. Попову, Н. Мясковскому были предъявлены обвинения в "формалистических извращениях, антидемократических тенденциях в музыке, чуждых советскому народу и его художественным вкусам".
(обратно к тексту)

      6. Центральная Музыкальная Школа-десятилетка при Московской консерватории.
(обратно к тексту)

      7. Ардов Михаил Викторович, сын писателя Виктора Ардова и Нины Ольшевской. Написал книгу о Д.Д.Шостаковиче.
(обратно к тексту)

      8. Гликман Исаак Давидович - искусствовед, сценарист, критик. Профессор Петербургской консерватории.
(обратно к тексту)

М.Шостакович и В.Шуляковский

М.Шостакович и В.Шуляковский




Максим Шостакович

Максим Шостакович

        Дирижер Максим ШОСТАКОВИЧ родился 10 мая 1938 года в Ленинграде в семье композитора Дмитрия Шостаковича. Окончил Среднюю Специальную музыкальную школу при Ленинградской консерватории и фортепианный факультет Московской консерватории. С 1964 года работал ассистентом дирижера Вероники Дударовой в Московском государствен-ном симфоническом оркестре. С 1965 года был ассистентом Евгения Светланова в Государственном симфо-ническом оркестре СССР. С 1967 года возглавлял Симфонический оркестр Центрального телевидения и Всесоюз-ного радио. В 1981 году эмигрировал в США, гастролировал в разных странах мира. В 1994 году впервые после долгого перерыва выступил в России с Академическим симфоническим оркест-ром Санкт-Петербургской филармонии.
        С 1997 года вместе с семьей живет в Санкт-Петербурге.

        Основу репертуара дирижера составляет симфоническое наследие его отца.

© РМО
Наверх На главную Карта сайта Обратная связь
РМО - Максим Шостакович. О жизни и музыке. Часть I