Юрий Кружнов
ШОСТАКОВИЧ И СМЕРТЬ

1.
         Фигура Шостаковича-художника порой видится ужасно одинокой среди необъятного поля мировой культуры… Вслушиваешься в звуки его симфоний, квартетов - и встает перед глазами мыслитель, пытающийся осмыслить ход истории, но сквозь этот образ проступает другой - образ израненного, измученного жизнью индивида, почти затравленного…
         Как ни у какого художника, у Шостаковича разделены резкой чертой Образ мира (эпический) - и Образ лирический, т.е. образ человека-индивида, образ единичной личности в его внутренней, единственной ипостаси. Мир вокруг - это гигантское Скерцо, безумный водоворот и игра, мельканье масок и бурлеск ритмов. Это мир, потерявший ощущение "тишины". Образ этого гигантского скерцо - магистральный в русском искусстве первых пред- и после-революционных лет. Пожалуй, ни один композитор в мире не написал столько скерцо, сколько их написал Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Но тишина - Великая тишина души - жила в Шостаковиче сквозь рокот грохочущего вокруг скерцо.
         Лирический герой Шостаковича - одинокий, несчастный, изломанный судьбой человек. Как ни погружайся в этот мир, как ни "копайся" в лирических медитациях художника - не найти у Шостаковича патетики "победившего индивидуализма". Герой Шостаковича тих, безволен, осторожен и - напуган. Мир его великого ученика, Георгия Свиридова открыт миру - и потому необычайно силен душевно. Пантеизм Свиридова, крестьянская закваска человека от природы, pour la terre - породили совсем иной мир, мир величественно-гипертрофированных чувств, образов, символов. Один из его духовных учеников, Вадим Веселов, писал как-то, что если у Свиридова песня о жаворонке, так это какой-то "Сверхжаворонок", если песня о тоске, это непременно "вселенская тоска"... У Свиридова нет противопоставления героя и мира. Они - одно. Земля, солнце, весна, зов кукушки, колосья в поле, любовь к женщине и ребенку, прелесть городских улиц под дождем, сам человек с его заботами - все это - лики Мира Божьего. И человек здесь - только голос среди общего хора. У Шостаковича человек как индивидуум - противопоставлен миру и, конечно, не выдерживает "конкуренции", оказывается затравленным, таится по уголкам души, ищет выхода в своей гордости и сознании своей неординарности, непохожести своей, особенности, неизбывности красоты своего душевного мира.
         Из Шостаковича долго пытались сделать неунывающего оптимиста-коллективиста. Но его герой - это паскалевский тростник, колеблемый ветром. Свиридову его мироощущение позволило выйти в религиозную сферу, прикоснуться к народному религиозному миросозерцанию. Дмитрий Дмитриевич Шостакович далек от этого. Оттого так понятен испуг его героя перед смертью - этот испуг вовсе не религиозного свойства. Это не библейские и не къеркегоровские "страх и трепет", но страх млекопитающего, лишенного каких-либо ростков романтизма в душе. "Герой" Шостаковича, таким образом, напуган и смертью, неумолимой, жестокой и непонятной - и жизнью, неумолимой, жестокой и непонятной. Можно даже так: для его героя "жуть и ужас" двойной - и в смерти, и в жизни. Но в жизни страх и жуть еще можно преодолеть. И герой Шостаковича преодолевает. Ибо ему есть, что противопоставить этой жути - это огромный, буквально необъятный его внутренний мир. Но смерти - ей противопоставить нечего. Кроме страха, конечно. Победить этот страх может только Вера. Но вот порог, через который художник-Шостакович не переходит, останавливается перед ним…

2.
         Шостакович - певец индивидуальности, точнее - певец индивидуума. И даже больше - певец индивидуума-интеллектуала, индивидуума-интеллигента. В его творчестве (повторюсь) выразило себя вполне мировоззрение нерелигиозного человека… Нерелигиозного и, как я говорил, напуганного реальностью. Но тема "замогильной мглы" у него "по-интеллигентски" вторит бунинскому мотиву итога. Что сделал ты? Чем отметил свое существование на земле? Таков смысл первого мотива. "Но суд! - есть высший суд!" - таков второй мотив. Третий - это мысль о тщете всего земного - славы, любви, карнавала жизни и души. Опять же - мотив этот не религиозный, скорее антирелигиозный, ренессансный мотив, когда на сакраментальный вопрос о жизни и смерти, вместо ответа мудрого схоласта, слышишь свист маскарадных флейт и шелест порхающих домино или жутких баутта - без цели, без смысла проносящихся мимо… Недаром, видно, Шостакович, в отличие от множества других классиков и "не классиков", избирает музыкальным символом смерти не "Dies irae" (День гнева) с ее известнейшим средневековым мотивом, а идею "Tuba mirum" (Глас трубный), музыкально оформленную в символ уже им самим. Отличие этих двух идей-тем средневековой мессы, в общем-то, отражающих одну мысль, в том, что Dies Irae является как бы абстрактным напоминанием о последнем часе (memento mori), а Tuba mirum содержит момент внезапности. Явившийся с неба Глас Предвечного останавливает действие. "Он Пришел!" - вот идея. Именно в этом качестве - как внезапная остановка маскарадной чехарды по "трубному гласу" - и является у Шостаковича цепенящий душу громкий зов медных духовых: еще не слишком явен этот зов в I симфонии (III часть), здесь как бы предчувствие, вопрос: а если?.. Но вполне конкретно в 8-й (после скерцо, в IV части), в 9-й (IV часть), в "Катерине Измайловой" - как тема фатума в сцене свадьбы… Внезапное появление "меди звенящей" исключает ту созерцательную, душевную тоску по жизни, что слышна, например, в бесконечных Dies irae у Рахманинова.
         Говорят, Дмитрий Дмитриевич иногда проявлял себя как мужественный человек. В зрелом возрасте у него стала отниматься рука, но несколько лет упорных упражнений (вкупе с лечением) позволили восстановить руку. Не раз он проявлял независимость, когда дело касалось творчества. Создавалась 7-я симфония, и через дирижера С. Самосуда композитору было "передано пожелание" услышать в финале хор со стихами, проставляющими Сталина - Шостакович отказался. Он не осуществил "социальный" заказ на создание эпического полотна о Победе, но представил саркастическую 9-ю симфонию. Но, мужественный и хрупкий, Дмитрий Дмитриевич страшно боялся смерти. Это особенно заметно по его последним вещам.
         Отношение художника Шостаковича к смерти вполне материалистическое - как к факту. Оно имеет глубокую традицию в русском искусстве. Можно начать с Сумарокова, Хемницера, Державина, потом вспомнить Пушкина, Чехова, Бунина, Набокова. И каждый раз мы наталкиваемся на один и тот же, вовсе не мистический - ужас перед вечной мглой. Этим ощущением пропитан весь русский XVIII век - да и весь европейский, весь вообще век Просвещения, век Рационализма. Не пришло ли это к нам от Ренессанса, через великую идею ренессансного гуманизма: человек - венец творения? Но традиция, возможно, просматривается еще глубже - еще у греков находим это, у классиков Великой Эллады - Гераклит, Протагор (ему, кстати, и принадлежат слова "человек - венец творения"). Однако приверженность Шостаковича именно гуманистической идее Ренессанса просматривается наиболее отчетливо. Ренессанс - при всем его стремлении к секуляризму, к рационализму ("Голова мертвого Христа" Гольбейна - помните? картина, так страшно поразившая князя Мышкина) - Ренессанс, при всем этом, поэтизирует отношение к смерти. Бесконечные "Пляски смерти" (того же Гольбейна, Дюрера) - то, что потом подхватили романтики - что это? Разве только перепев средневековых мистерий (Dances macabre)? Эта традиция богаче, обширнее. Тем более - гораздо богаче, чем поздняя инфернальная традиция Просвещения. Но опрометчиво связывать ренессансную поэтизацию смерти с развитыми формами религии. В христианство и в некоторые другие религии подобное отношение к смерти пришло уже осмысленное древним мифом. Страх смерти здесь неизбежно соседствует с идеей спасения. Но в этой многосложной идее есть мотив, о котором хочется сказать особо: вера в спасительность "курносой", даже при нежелании мириться с неотвратимостью ее прихода. До нас дошли древние мифы о Летучем голландце, Люцифере, Вечном жиде, лишенных спасительной участи умереть и осужденных вечно скитаться по свету. Величайшее наказание - Вечная жизнь! И они, и поздние скитальцы - Мельмот, Демон - явились как пример Великой кары, как выражение ужаса перед вечностью жизни. Жизнь теряет всякий смысл, когда смерть становится желанной и спасительной. О спасении души здесь говорить нельзя - здесь душа гибнет, здесь - кара. А вот герою, к которому благоволит народное сознание и кто вызывает у массы сострадательное чувство, миф "позволяет" умереть, т.е., "спастись" в духовном смысле. Нередко такие герои гибнут в ужасных муках. Но таков путь очищения от грехов. О, эти грехи, эти набившие оскомину "земные грехи" - они не имеют ровно никакого значения, если герой люб, если он вызывает сострадание. Умерев, да очистишься! Великие грешники - дон Жуан, Тристан и Изольда - гибнут, то есть, спасаются. Смерть - не наказание, но - спасение! И тут - свои загадки. Вот Прометей, спаситель человечества Прометей - он-то за что осужден на вечную жизнь, на вечные муки на этой земле? И почему никто не пожалеет о нем? Это одна из загадок мифологического сознания. И носятся по свету - злодеи Мельмот, Вечный жид, Летучий голландец. И навечно прикован к горам Кавказа страдалец Прометей. Но мирно спят в могиле распутник Дон Жуан, осквернители закона супружеской верности Тристан и Изольда, соседствуя со святыми аскетами. В чем секрет такой "несправедливости"?..

3.
         В образе смерти у Шостаковича - ни поэзии мифа о Дон Гуане, ни мифологически-философской наполненности истории о Вечном жиде. У Шостаковича образ смерти бесплотен, он не конкретизирован в аллегорию. Сравним "Пляску смерти" у романтиков или у художников Ренессанса - с медленной частью из 15-й симфонии (Largo) Дмитрия Дмитриевича. Ренессансное олицетворение смерти приближает ее образ к образу живого человека, делает его как-то теплее, ближе к нам, наконец. Но у Шостаковича - одно мертвящее оцепенение, одни эмоции, никак и ни в чем не "олицетворенные", не связанные ни с каким близким, родным нам образом (например, с образом природы, детства, как у Рахманинова или у Мясковского, как у Бунина - и т.д.). Largo из 15-й симфонии критикой издавна воспринято как ценящий образ смерти. В нем не находят поэзии. Да и откуда ей быть?.. Какая-то страшная безысходность слышна в скупых диалогах инструментов, в застылости формы, лишенной движения, развития. У Шостаковича смерть - не действующее лицо. У Шостаковича она - понятие. Если точнее - катастрофа, вселенская катастрофа. Так видится она углубленному в себя индивиду, страшащемуся за обреченный на уничтожение свой душевный мир. Об этом - музыка 8-го квартета, 8-й и 15-й симфоний. Это все - снова отголоски ренессансного гуманизма, безбожного гуманизма. Ибо возглашено: человек - венец творения. С его смертью и мир погибнет. За гробом - ничто. Ничто - если нет Бога.
         Там, где у Шостаковича появляется Трубный глас, этот мотив неминуемо получает еще "итоговое" значение. Это как бы пастернаковское "не спи, не спи, художник". Но, впрочем, "Рог архангела" Шостакович относит не только к себе. Часто это герои его же "скерцо", герои, сошедшие с гравюр Рудакова, со страниц Ильфа и Петрова… В 9-й симфонии это - марширующие в I части герои-победители солдата Чонкина, в 6-й - потребители "Чаниты" и мороженого на пляже… Легко просматривается связь между насмешкой над "веселящимися единицами" (по слову Ильфа и Петрова) - и возникающим вдруг трубным зовом. Не к ним ли, хозяевам жизни, "победителям" солдата Чонкина, относит композитор напоминание о Гласе Предвечного?.. Может быть, только здесь и сплетаются на миг "скерцо" вокруг и "лярго" внутри тебя - опосредованно, не впрямую?.. Веселитесь, несчастные! Но помните… Уж куда мрачнее! Встретим ли у кого более глубокий пессимизм? Но это не отчаяние. Это тот пессимизм, что присущ онтологическому сознанию вообще. Это - о конце Истории. Тут в коллеги Шостаковичу - и Модест Мусоргский с его пониманием Истории, и Константин Леонтьев, и Николай Бердяев, и вся русская философия XIX-ХХ веков, от Ивана Киреевского до Петра Астафьева.
         Я, конечно, не настаиваю на приведенных сравнениях. Не настаиваю и на метафоре Трубного гласа. Однако хочу привести примеры композиторского письма Шостаковича, которые мою метафору косвенно подтверждают. Прослушайте IV часть 9-й симфонии - и, кто знаком с классической музыкой, услышит, как инфернальные фанфары медных духовых в середине части акустически повторяют аккорды из "Картинок с выставки" Мусоргского". У Мусоргского это эпизод "Катакомбы", за которым следует эпизод "С мертвыми на мертвом языке". Тот же острый "тритоновый" интервальный ход, после которого - внезапное пиано и благообразное трезвучие. Возможно, рисуя образ мертвящей, заторможенной силы, Шостакович вспомнил слуховой образ смерти у Мусоргского. Дважды этот инфернальный аккорд Мусоргского возвещает о себе в симфонии Шостаковича. Неподготовленный слушатель этот момент не заметит. Но специалист задержит на нем внимание. Как и на звенящих всплесках медных, напоминающих о таких же всплесках из "Бориса Годунова"…
         Образ смерти продолжал властвовать над воображением композитора долгие годы. К концу появляется в этом образе еще один оттенок - а не бессмысленны уже и жизнь, и смерть вкупе? Последние вещи Шостаковича, в первую очередь, 15-я симфония - это ренессансный взгляд человека в глаза наступающей на него Вечности…



Дмитрий Шостакович

Дмитрий Шостакович

        Дмитрий Дмитриевич Шостакович родился в Санкт-Петербурге 25 (по старому стилю 12) сентября 1906 года. В 1919 году (в 13 лет) поступил в Петроградскую консерваторию, где занимался по фортепиано у Л.Николаева, по гармонии у Н.Соколова и по композиции у М.Штейнберга.
        В 1923 году Д.Шостакович окончил консерваторию как пианист, а в 1925 году - как композитор. Его дипломной работой была "Первая симфония", положившая начало мировой известности автора. В эти же годы Д.Шостакович концертирует как пианист. В 1927 году он принял участие в 1-м Международном конкурсе пианистов им.Шопена в Варшаве, где был удостоен почетного диплома.
        В этот период появляются "Первая соната для фортепиано" (1926), пьеса "Афоризмы" (1927), "Вторая симфония "Октябрь" (1927), "Третья Симфония "Первомайская" (1929).
        Одновременно Дмитрий Шостакович в 1928 году работал заведующим музыкальной частью Театра им.Мейерхольда (Москва), а в 1930-33 гг. - заведующим музыкальной частью Ленинградского Театра рабочей молодежи.

        В 1932 году Д.Шостакович завершил работу над оперой "Леди Макбет Мценского уезда", которая в 1934 году была поставлена в Ленинграде и Москве под названием "Катерина Измайлова". Первоначально принятая с восторгом и просуществовав на сцене полтора сезона, опера неожиданно подверглась разгрому в советской печати (редакционная статья "Сумбур вместо музыки" в газете "Правда" от 28 января 1936 года), и была снята с репертуара. Спустя несколько дней газета напечатала еще одну статью на тему "Балетная фальшь" - где под критику попал балет Д.Шостаковича "Светлый ручей" (1935).
        После этих публикаций большинство произведений Шостаковича, написанных до 1936 года, в СССР не исполнялось. Опера "Катерина Измайлова" ставилась только за рубежом до 1962 года. Сочинения 1920-х годов (за исключением симфонии №1 и некоторых миниатюр) не исполнялись в СССР вплоть до середины 1960-х, а исполнение оперы "Нос" было возобновлено лишь в 1974 году.
        В мае 1937 года Шостакович пишет 5-ю Симфонию, используя традиционную симфоническую форму. В сочетании с предпосланной фразой "Ответ Советского композитора на справедливую критику Партии" - произведение временно "налаживает" отношения с властью. После премьеры сочинения вышла хвалебная статья в "Правде", а за симфонией официально закрепилась слава "образца произведения социалистического реализма в симфонической музыке".
        С 1937г. Шостакович ведет класс композиции в Ленинградской консерватории. В 1939 он становится профессором.

        Во время Великой Отечественной войны Д.Шостакович до октября 1941 года жил в блокадном Ленинграде, работая над "Седьмой" (Ленинградской) симфонией, одним из ярчайших своих произведений. В 1942г. она была исполнена в блокадном городе. В этом же году Шостакович получил Сталинскую премию за это сочинение.
        После эвакуации в Куйбышев (Самару), в 1943г. композитор переезжает в Москву и до 1948г. преподает в Московской консерватории. У него обучались В.Биберган, Р.Бунин, А.Гаджиев, Г.Галынин, О.Евлахов, К.Караев, Г.Свиридов, Б.Тищенко, К.Хачатурян, Б.Чайковский, А.Чугаев.

        В феврале 1948 года композитор вновь впал в немилость - было опубликовано Постановление ЦК ВКП(б) об опере В.Мурадели "Великая дружба", в котором музыка крупнейших советских композиторов в том числе Прокофьева, Шостаковича, Хачатуряна объявлялась "формалистической" и "чуждой советскому народу". Новая волна нападок на Шостаковича в прессе значительно превзошла ту, что поднялась в 1936 году, но композитор покорно принял адресованные ему обвинения, и это спасло его от более тяжких последствий партийной критики. В том же 1948 году он получил официальное поощрение за "реалистическую" и "демократическую" музыку к кинофильму "Молодая гвардия" (реж. С.Герасимов). Тринадцатая симфония Шостаковича носит название "Бабий Яр" и представляет собой вокально-симфонический цикл на стихи Е.Евтушенко.

        В 1950г. участвует в качестве члена жюри на Конкурсе имени Баха в Лейпциге. Вскоре пишет "24 Прелюдии и Фуги".
        Во времена Хрущева начинается сближение Шостаковича с официальными органами власти. В 1957 году он становится секретарем Союза композиторов СССР, в 1960-м - Союза композиторов РСФСР (в 1960-1968 - первый секретарь). А в 1960-м вступает в КПСС.

        Д.Шостакович - автор 15 симфоний; опер "Леди Макбет Мценского уезда" ("Катерина Измайлова"), "Нос", "Игроки"; балетов "Светлый ручей", "Болт", "Золотой век"; различных работ в жанре камерной музыки - фортепианного квинтета, фортепианного трио, струнных квартетов, скрипичных концертов; музыкальной комедии "Москва - Черемушки"; музыки к 35 кинофильмам, наиболее известные из которых "Молодая гвардия", "Новый Вавилон", "Златые горы", "Трилогия о Максиме", "Гамлет"; музыки к спектаклям "Клоп", "Гамлет"; ряда вокальных циклов и других произведений.
        Д.Шостаковичу были присвоены звание Народного артиста СССР (1954), Героя Социалистического Труда (1966), Государственная премия СССР (1941, 1942, 1946, 1950, 1952, 1968), Государственная премия РСФСР (1974), премия им.Сибелиуса, Международная премия мира (1954).
        В 1965г. Шостаковичу была присуждена ученая степень доктора искусствоведения. Также он был Почетным членом академий и университетов других стран.

        Умер Д.Шостакович 9 августа 1975 года. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

Наверх На главную Карта сайта Обратная связь
Юрий Кружнов. Шостакович и смерть